На других кораблях вспышки насилия после похода Корнилова носили еще более драматичный характер, но даже там, где удавалось избежать кровопролития, в сердцах людей оставались рубцы. Воззвание Керенского с обвинениями главнокомандующего и Генштаба в измене похоронило все надежды на возможность взаимопонимания между офицерами и рядовым составом.

Хотя подробности конфликта между Керенским и Корниловым не получали огласку довольно продолжительное время, морские офицеры знали масштаб личности обоих и инстинктивно становились на сторону военачальника, а не политика, но не могли открыто выразить своего отношения без того, чтобы их не обвинили в соучастии в заговоре, поэтому в присутствии матросов хранили молчание. Однако матросы не обманывались насчет офицерских предпочтений.

Для рядового состава, который с самого начала считал офицеров препятствием на пути свободы, обращение Керенского стало доказательством того, что их подозрения оправданы. Они постоянно находились в состоянии страха, граничившего с истерией. В начале войны их воображение работало в направлении разоблачения предателей, зловещих происков германских агентов. Повсюду мерещились глубоко законспирированные контрреволюционные заговоры. Керенский убедил солдат и матросов, что они невольно будут служить инструментами гнусного покушения на свободу, даже если подчинятся обычным приказам по службе.

После этого от дисциплины не осталось и следа, а роль строевых офицеров была сведена к позиции сторонних наблюдателей. Матросы вели себя так, как им заблагорассудится. С наступлением темноты, хотя не горели огни, поверхность воды вокруг кораблей алела от огоньков сигарет матросов, гулявших со своими девушками по берегам бухты. По инструкции каждую лодку, приближавшуюся к кораблю, следовало окликать обычным вопросом:

– Кто гребет?

Немедленно следовали ответы: «Офицер!» или «Матрос!»

Однако, хотя война продолжалась, эта элементарная мера предосторожности больше не соблюдалась.

Однажды ночью, стоя на вахте, я заметил, как возле корабля делает круги небольшая лодка, которую никто не окликал. Я подошел к поручням и окликнул:

– Кто гребет?

Минуту или дольше никто не откликался, затем в темноте прозвучал бодрый голос:

– Что вас беспокоит, товарищ? Гребу я, а Наташа – на руле!

Мне ничего не оставалось, кроме как принять этот «исчерпывающий» ответ. Стоя на корабельном мостике, я размышлял, что произошло бы, если бы я приказал Наташе и ее другу повернуть назад. На мои слова никто не обратил бы внимания. Тогда я обязан был приказать вахтенным у сходного трапа открыть огонь, но они, без сомнения, отказались бы это сделать. Если же я настаивал бы, то открыли бы огонь по мне, а не по матросу в лодке, нарушившему инструкцию.

Вреден Н. Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина 1914-1919. М.: Центрполиграф, 2006