Неприятель по колыхающимся штыкам обнаружил наше убежище. Десятки снарядов ударились о земь спереди и сзади окопа. За ними еще и еще без конца. Вой сменился низким жужжанием, шумы слились, притупленное сознание отказалось воспринимать непосильный хаос звуков, и для нас, полуоглохших, наступила странная тишина.

Вдруг, в этой пустоте предельного шума, явственно прокатился несильный, короткий звук-хлопок. Откуда-то издалека донесся он, но воздух зловеще содрогнулся над нами. В следующее мгновение легкое дуновение, стремительно наростая… гуще… ниже… с лязгом, треском, визгом, грохотом, гудением, заполнило, катясь на нас, все… Мир, смерть, семья, все, все исчезло. Все поглотил этот гигантский стальной ужас, неотвратимо катящийся на нас. Только на нас, в меня… Больше ведь ничего на свете нет. Только я и он… Больше ничего… Не чувствуешь как вдавливается спина в стену окопа, как вростают дрожащие ноги в землю. Смотрю и не вижу, слушаю и не слышу. Думаю и не понимаю. Одно четко понятно… Он и я… он катится прямо на меня, на меня… Я чувствую вихрь его вращения. Сейчас ударит, размозжит. И ничего не найдут, ничего, как ничего не нашли от Ефимова, а внутренности будут висеть вон на том одиноком обгорелом дереве, вон на том сучке. Скорей бы, скорей! Почва валится из-под моих ног, за воротник сылется сухая колючая земля, и я падаю в окоп на кого-то, уже лежащего на его дне. И кстати. Осколки разорвавшегося 32-х пудового снаряда носятся во всех направлениях.

Целая жизнь без гнетущего шума впереди…

Но что это?! Опять… опять этот вихрь, лязг, гул… уже на полдороге… Опять все исчезло, все снова и снова… Я… он… Вот, вот раздавит, уничтожит и некуда деться! За что?

Через час уже могли наблюдать друг за другом, воспринимать другие впечатления. Я заметил: когда снаряд приближается, прапорщик Зимнюхов ложится на живот, впивается пальцами в землю, весь присасывается ко дну окопа, с торчащими волосами, настороженно-застывший ждет, ждет. А образец храбрости и выдержанности, капитан Вердеревский, краснеет и быстро, быстро ковыряет в носу, засовывая чуть ли не весь палец. Прапорщик Еленецкий, только что прибывший из школы, украинец, сжимает до скрежета зубы и хватает меня за руку. А я сам сгибаюсь, сжимаюсь и упираюсь изо всех сил в стену окопа. Солдаты связи шептали что-то вроде молитвы, глубже затягивались махрой, плевали со злобой, но больше ругались густо, трехярусно, вспоминая при этом родителей и христа бога.

Только взорвался снаряд, картина меняется. Каждый стремится скорей принять нормальное положение, а из солдат, кто молился, начинает ругаться, кто ругался, начинает молиться. Я, пробуя шутить, говорю: «И подумать только, что даже самый малый из этих тысяч снарядов, мог бы нас уничтожить бесследно», но меня грубо прерывает всегда ровный капитан Вердеревский:

«Во время боя не говорят глупостей…»

В этот день атака не состоялась. Ночью отдыхали.

Кальницкий Я.И. — украинский писатель и публицист.

1)Кальницкий Я.И. От Февраля к Октябрю. Воспоминания фронтовика. Харьков: Гос. изд-во Украины, 1924. С. 46-47

   [ + ]

1. Кальницкий Я.И. От Февраля к Октябрю. Воспоминания фронтовика. Харьков: Гос. изд-во Украины, 1924. С. 46-47