Статья посвящена рассмотрению философско-исторических представлений А.А. Ганина, в частности его концепции революции. На основе анализа лирики Ганина 1910—1920-х гг. реконструируется сложившийся в его сознании миф о революции, раскрывается свойственное поэту сложное, неоднозначное отношение к революционным событиям, анализируются его причины и предпосылки. Рассматривается характерная для мышления Ганина взаимосвязь концепции революции с эсхатологическими мотивами. В связи с анализом исторических взглядов Ганина затрагивается вопрос о соотношении его творчества с рядом явлений литературного процесса рубежа XIX—XX вв. и первых десятилетий ХХ в., в частности, символизмом и экспрессионизмом.

Рефлексия философско-исторического плана является одним из наиболее значимых аспектов творчества Алексея Ганина. Жизнь Ганина пришлась на переломную эпоху: Первая мировая война, предреволюционные годы, две русские революции, Гражданская война — все эти драматические изломы в судьбе страны нашли самое непосредственное отражение в его творчестве. Лирика и проза Ганина, начиная со второй половины 1910-х гг. и вплоть до последних произведений пронизаны раздумьями о будущем России, о тех глобальных исторических переменах, современником и свидетелем которых он стал. Особую значимость в исторической рефлексии Ганина обретает проблема осмысления революции. Ганинская концепция революции многомерна и неоднозначна, и одним из наиболее существенных ее элементов является понимание революционного процесса в универсальных, онтологических категориях. В сознании поэта формируется своего рода миф о революции: происходящее в стране предстает как планетарных масштабов битва между силами Хаоса и Космоса, как вселенское противостояние «Зверя» и «Свободы», «Зверя» и «Зари». Особенно ярко означенный спектр метафор реализуется в поэме «Священный клич» (1917), стихотворениях «Вялые ночи бросайте дровами в костры…» (1917), «Братья, плотнее смыкайте ряды…» (1918):

Красную родину черным кольцом

Обвил беснуяся зверь стальнозубый.

Спящим трубите в громовые трубы:

— Родина сдавлена черным кольцом!

Много отрублено Зверю голов.

В битве великой с чудовищем рьяным

Много легло звездоносцев багряных.

Много осталось у Зверя голов1)Здесь и далее стихотворения А. Ганина цитируются в авторской орфографии, с соблюдением особенностей авторской строфики и (в большинстве случаев) авторской пунктуации2)Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 66-67.

Как явствует из приведенной цитаты, именно те силы, которые противостоят революционному потоку, ассоциируются у Ганина с образом «Зверя», «Хаоса», покушающегося уничтожить «Красную родину». Идея же революционного обновления воспринимается как воплощение грядущей гармонии:

Ярко развеялось Знамя Зари,

Выше вздымайте над пашнями Солнце.

Молотом рушьте железные кольца,

В небе развеялось Знамя Зари3)Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 67.

Энтузиазм, с которым Ганин в этот период относился к революционным событиям, разделяли, как известно, многие: так, почти все новокрестьянские поэты, с которыми Ганина связывали и творческие, и дружеские взаимоотношения, первоначально восприняли революцию восторженно. Е. Лундберг вспоминал: «Познакомился у Иванова-Разумника с С. Есениным и А. Ганиным. Поэты. Оба молодые… Революция для молодых — другое, чем для нас. Они не видят ранящих частностей и легче отдаются стихии4)Карохин Л. Алексей Ганин — друг Сергея Есенина. — СПб.: Облик, 1999 С.56». Восприятие Ганиным революции (по крайней мере, поначалу) было действительно предельно романтизированным. Помимо того что Ганин мыслил революционный процесс в неких отвлеченно-метафизических категориях, в его сознании идея революции тесно сплеталась с темой поэзии и образом поэта-демиурга. Особенно ярко такое соединение мотивов явлено, например, в стихотворении «Вялые ночи бросайте дровами в костры…», где поэт призывает шествовать за ним «в радостный город Всепетого Света». Именно слово поэта в романтическом восприятии Ганина становится силой, несущей миру революционное обновление, преображение:

Вялые ночи бросайте дровами

в костры,

Душно от Вашего блага

в долинах зеленых.

Только крылатые, с поступью Бури,

с походкой Кометы

Шествуют Млечной дорогой,

вечной дорогой влюбленных,

В радостный Город

Всепетого Света.

За мною,

за мною сквозь Хаос!

Нам Звездные светят

Костры5)Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 66.

Тот же круг идей и образов отражается в стихотворении «Братья и сестры — холодные Дети угасшей Земли…», где воплощено предощущение некоего глобального, космических масштабов переворота, который преобразит Вселенную. Силой, творящей это преображение, становится именно поэтическое слово и личность поэта-демиурга:

Братья и сестры — холодные Дети

угасшей Земли,

Что Вы блуждаете по темным

долинам?

В похотях бренных,

В ветхих одеждах веселья,

Вскиньте Глаза — потухшие Солнца

И будьте Богами отныне.

Вам я принес искупление

огненным словом, восставший

из топей земли6)Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 76.

Грандиозная сила этого переворота охватит не только всех ныне живущих, но и воскресит мертвых. В сознании поэта возникает грандиозная апокалипсическая картина:

Слышите, Братья? Мертвые встали

из тесных гробов.

Пыль под ногами их — огненный

взлет Ураганов.

Тучами, тучами алыми мечутся

крылья в ночи,

Взорваны кладбища, рухнули трупы

столетий поганых7)Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 76

Тема поэта-демиурга, своей творческой силой преобразующего мир, безусловно, связывает Ганина с эстетикой символизма. Влияние, которое оказал символизм на творчество Ганина, уже отмечалось в исследовательской литературе: так, Ст. Куняев обращает внимание на тот факт, что Ганин, «видимо, много учился у символистов — у Блока, Белого, Бальмонта — и создал в своей поэзии своеобразный сплав народного и глубоко интеллигентного, модного в те годы символического понимания мира8)Куняев Ст. Жизнь и смерть поэта // Ганин А. Стихотворения, поэмы, роман. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. — С. 13…». Подробное, детальное раскрытие темы «Ганин и символизм» — это, как представляется, задача отдельного исследования. В рамках данной статьи хотелось бы лишь отметить, что та роль демиурга, преобразователя, которая Ганиным отводится поэту, позволяет установить параллели не только с символистской эстетикой в целом, но и с идейным миром композитора А.Н. Скрябина, направление творчества которого тяготеет к символистскому вектору. Мысль о вступлении вселенной в новый этап своего развития, о грандиозном космическом преобразовании, которое произойдет именно при посредстве творца-демиурга, несомненно, связывает Ганина со скрябинскими представлениями. Правда, у Скрябина данная идея не была окрашена социальным пафосом и не сопрягалась с темой революции, как у Ганина. Создание собственного мифа о революции было свойственно в те годы, безусловно, не только Ганину. Как известно, в сознании А. Блока также существовал своего рода миф — о революции как торжестве Стихии, варварского начала, сметающего на своем пути старую гуманистическую культуру. Революционная стихия воспринималась Блоком как Хаос, в недрах которого, как казалось поэту, слышится новая гармония, новая музыка.

Примечательно, что Ганин при осмыслении темы революции тоже обращался к категории Хаоса, но носителем Хаоса Ганину, в отличие от Блока, представлялся косный старый мир, а силы, несущие обновление, поначалу ассоциировались у Ганина с идеей света и гармонии. Казалось бы, ганинский миф о революции совершенно исключал негативный аспект восприятия поэтом происходящих событий. Но анализ его творчества доказывает, что это совсем не так. Ганин вовсе не являл собой тип художника, далекого от действительности, погруженного в идеальные миры, созданные его собственным воображением. Восприятие истории, принципы ее осмысления формировались у Ганина ни в коем случае не в отрыве от самих исторических событий, а в процессе самого непосредственного участия в них: в годы Первой мировой войны Ганин был мобилизован и с 1914 по 1916 гг. служил военным фельдшером, а во время Гражданской войны ушел на фронт добровольцем и вновь служил фельдшером в различных госпиталях Северного фронта. Естественно, что при такой биографии отношение Ганина к историческим событиям не могло быть лишь отвлеченно-философским, умозрительным, и его творчество становится ярким тому доказательством — поэзия Ганина, как и роман «Завтра» (1923), свидетельствует о далеко не идеализированном и не однозначном восприятии революционных перемен. Ганин отчетливо осознавал, что радикальные перемены в жизни страны принесут с собой, помимо надежды на грядущую гармонию и всеобщее счастье, много разрушений, крови и несправедливости. Размышления об этом явственно отразились в таких стихотворениях 1916 г., как «Певчий Брат, мы в дороге одни…», «Сойди, сойди огнем, Рассвет!..» и др. В лирике послереволюционного периода подобные настроения находят еще более отчетливое выражение, что ощущается как в стихотворениях этих лет, так и в поэмах: «Былинное поле» (1917—1923) и, даже в большей степени, «Сарай» (1917) — поэме, которая, с точки зрения Н.М. Солнцевой, написана «как бы ради одной фразы — «В кумире дьявол обнаружился9)Солнцева Н.М. Китежский павлин. — М.: Скифы, 1992. С. 229». Лирика Ганина 1917—1924 гг. пронизана ощущением бедствия, катастрофы. Эмоциональной доминантой стихотворений и поэм этих лет становится чувство ужаса перед угрозой, которую несет в себе некая дьявольская сила — предельно жестокая, неумолимо разрушительная:

И широко по cкатам пашен,

Разнесшись в кличе боевом,

И днем и ночью грозно пляшут

Огонь и Смерть в краю родном.

А по лесам, где пряхи Ночи

Сплетали звездной пряжей сны,

Сверкают пламенные очи

И бич глухого Сатаны10)Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 56.

Поэтика послереволюционного творчества Ганина во многом близка сфере экспрессионизма: образы смерти, распада, разложения буквально пронизывают эти тексты. Типичным элементом экспрессионистской поэтики становится и нагнетание антиэстетических, физиологических деталей, нарочито отталкивающих образов, что с наибольшей очевидностью явлено в поэме «Сарай». Тяготение Ганина к экспрессионистской творческой манере оказывается в русле основных тенденций отечественного и европейского литературного процесса первых десятилетий ХХ века: именно в эти годы экспрессионизм особенно плодотворно развивается как на европейской, так и на русской почве. Драматическое переживание Ганиным послереволюционной ситуации во многом объясняется разочарованием в результатах революционных перемен. Положение крестьянства в послереволюционные годы не только не стало легче, но и во многом ухудшилось. Естественно, что Ганин, который, как и другие новокрестьянские поэты, был обеспокоен прежде всего именно судьбой русского крестьянства, его положением в стране, его будущим, — не мог не воспринимать происходящее в послереволюционные годы критически. Еще одна причина для чувства разочарования, столь очевидно сказавшегося в творчестве Ганина послереволюционных лет, заключалась в том, что не оправдались надежды на культурные изменения, которые, как полагали новокрестьянские поэты и писатели, должна была принести революция.

Писатели и поэты, вышедшие из крестьянской среды, рассчитывали, что новая общественная ситуация откроет перед ними новые возможности для творческой самореализации, что крестьянская культура будет поддержана советской властью. В действительности же ситуация сложилась прямо противоположным образом: «… все связанное с русской деревней воспринималось новой властью негативно, как проявление «деревенского идиотизма», если воспользоваться известным выражением Ленина. Подобное отношение сохранялось и в последующие времена — достаточно вспомнить печально знаменитую статью Н. Бухарина «Злые заметки» (1927), в которой он впервые употребил слово «есенинщина11)Голубков М.М. Мешок алмазов. Алексей Ганин и книга о нем // Историк и художник. —2008. — № 3. С. 53». Сохранилось заявление, отправленное в Московский Пролеткульт «инициативной группой крестьянских поэтов и писателей» в 1918 г. В этом заявлении говорится: «…мы, поэты и писатели, вышедшие из крестьянских сел и деревень, отражающие их внешний и внутренний мир, не можем спокойно примириться с тем обстоятельством, что мы до сей поры остаемся совершенно в тех же самых условиях, что и во вчерашний буржуазный день, то есть в полной крепостной зависимости от различных частно-издательских фирм, в руках которых и находится подчас судьба почти каждого из нас… Такая ненормальность материальных, а в связи с этим и духовных условий жизни и творчества поэтов, вышедших из крестьянской среды, ставит перед нами неотложную задачу об организации особой крестьянской секции при Московском Пролеткульте, в которую были бы и влиты все уже ныне выявленные творческие силы крестьянства, а в равной мере… могущей в дальнейшей ее работе оказать посильную художественную поддержку молодым художникам, поэтам и писателям, выделенным крестьянской средой12)Есенин С.А. Собр. соч. В 6 т. Т. 6. — М.: Художественная литература, 1980. С. 212». Заявление было подписано А.А. Ганиным, С.А. Есениным, С.А. Клычковым, Н.А. Клюевым, А.П. Чапыгиным, А.В. Ширяевцем, П.В. Орешиным, П.И. Карповым и другими поэтами и писателями, близкими новокрестьянскому направлению. Как известно, руководство Пролеткульта никак не отреагировало на это обращение, и соответствующая секция внутри Пролеткульта так и не была создана. Естественно, крестьянские поэты и писатели, чувствовавшие не просто равнодушное, а во многом и антагонистическое отношение новой власти к тому культурному пласту, который составлял основу их творчества, не могли не ощущать разочарования в отношении произошедших общественных перемен.

Кроме того, после 1917 г. со всей очевидностью вскрылись расхождения Ганина с революционной идеологией: его оттолкнул слишком явственно выраженный в революции пафос разрушения. Ганин остро ощущал необходимость общественного переустройства, но трактовал эту идею скорее в реформаторском духе, как планомерные изменения, введение новых социальных и трудовых отношений, но не коренной слом всего существующего. Ганину вовсе не был близок свойственный революционной идеологии взгляд на прежнюю жизнь как на нечто не имеющее ценности, подлежащее уничтожению. «Переделать все, — отчетливо выразил революционный пафос разрушения А. Блок в статье „Интеллигенция и революция“. — Устроить так, чтобы все стало новым; чтобы лживая, грязная, скучная, безобразная наша жизнь стала справедливой, чистой, веселой и прекрасной жизнью13)Блок А.А. Интеллигенция и революция // Блок А.А. О назначении поэта: сб. статей. — М.: Советская Россия, 1971. С.11». Ганину такое представление о дореволюционном прошлом было глубоко чуждо: и его лирика, и роман «Завтра» говорят о том, что в традиционном многовековом укладе русской жизни Ганин видел и несомненную ценность, и мудрость, и красоту, поэтому пафос уничтожения принципиально не был свойственен его сознанию. Именно это, как представляется, в значительной степени и послужило причиной «антибольшевистских настроений14)Солнцева Н.М. Китежский павлин. — М.: Скифы, 1992. С. 225» в его творчестве, стало основой «неразрешимого конфликта Ганина и большевистской власти15)Голубков М.М. Мешок алмазов. Алексей Ганин и книга о нем // Историк и художник. — 2008. — № 3. С.55». Невозможно не согласиться с утверждением, что Ганин и другие поэты и писатели новокрестьянского направления оказались «поставлены в положение национальных диссидентов с предопределенной в будущем трагической судьбой16)Куняев Ст. Пасынок России / вступит. ст. к публ.: Протокол допроса гражданина Ганина Алексея Алексеевича // Наш современник. — 1992. — № 4. С.159».

И все-таки с большой долей уверенности можно предположить, что, осмысливая путь исторического развития своей страны, Ганин никогда не испытывал абсолютного разочарования в результатах революционных перемен и к полному отрицанию революционной идеи как таковой он не пришел. Не стоит забывать о том, что в годы Гражданской войны он пошел добровольцем в Красную армию.

В протоколе допроса от 17 ноября 1924 г. на следствии по сфабрикованному делу «Ордена русских фашистов» читаем ответ Ганина: «Я не боюсь смерти. Но мне не хочется умирать как врагу власти рабочих и крестьян, с которыми связана вся моя жизнь, все, все лучшее, что есть у меня в душе… Я не хочу быть белогвардейским святым. Ни по опыту всей моей жизни, ни по роду всей моей прошлой работы я органически не могу быть контрреволюционером. Не был и не буду!17)Протокол допроса гражданина Ганина Алексея Алексеевича // Наш современник. — 1992. — № 4. С. 168».

Представляется, что нет оснований подозревать в словах поэта намеренную ложь. Мысли, высказанные здесь Ганиным, подтверждаются и его творчеством: рассмотренные нами его стихотворения, в которых выражен душевный подъем, подлинный энтузиазм в связи с революционными преобразованиями, создавались не только до революции, но и в послереволюционные годы. Характерно, что даже наиболее драматические, насыщенные экспрессионистскими нотами в их самом обостренном звучании стихотворения, отражающие рефлексию поэта по поводу переживаемых страной трагических событий, не оставляют чувства отчаяния и безысходности. Даже в самых страшных произведениях Ганина всегда звучит мотив надежды. Так, в поэме «Сарай» выразителем этого мотива становятся звезды, свет которых в конце концов спасает героя поэмы, подсказывая ему путь прочь от места дьявольского шабаша. А окончание поэмы — образ «неба, беременного красотой» — не оставляет сомнений в том, что тема света и надежды звучит в сознании поэта ярче, чем мотивы зла и отчаяния. Сходным образом выстраивается развитие образного ряда и в других произведениях Ганина, например, в стихотворении «Сойди, сойди огнем, Рассвет!», в заключительных строках которого появляется надежда на преодоление скорби и грядущее воскресение. В последних строчках стихотворения «Гонимый совестью незримой…» (1917—1918) звучит не просто надежда, а твердая вера в то, что «недуг», тяготящий родную страну, будет преодолен.

Видение Ганиным путей исторического развития родной страны, ее будущего было сложным, многоплановым. Ганин был уверен в необходимости общественных преобразований, социальной «организации» (как писал он в романе «Завтра») и действительно полагал, что посредством общественного переустройства можно в какой-то степени достичь этого. В то же время он четко осознавал, что осуществление революционной идеи требует неисчислимых жертв, и не мог не переживать этого трагически. Но так или иначе поэт был полон надежд относительно будущего своей страны, и ему хотелось верить, что тот чрезвычайно сложный и противоречивый период, который претерпевает сейчас его родина, будет вскоре преодолен и сменится следующим историческим этапом, открывающим в жизни страны новые и значительно более счастливые перспективы.

Автор статьи кандидат филологических наук сотрудник кафедры истории новейшей русской литературы и современного литературного процесса филфака МГУ Дарья Кротова

   [ + ]

1. Здесь и далее стихотворения А. Ганина цитируются в авторской орфографии, с соблюдением особенностей авторской строфики и (в большинстве случаев) авторской пунктуации
2. Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 66-67
3. Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 67
4. Карохин Л. Алексей Ганин — друг Сергея Есенина. — СПб.: Облик, 1999 С.56
5. Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 66
6, 7. Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 76
8. Куняев Ст. Жизнь и смерть поэта // Ганин А. Стихотворения, поэмы, роман. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. — С. 13
9. Солнцева Н.М. Китежский павлин. — М.: Скифы, 1992. С. 229
10. Ганин А.А. Стихотворения, поэмы, роман / cост., предисл., коммент. С.Ю. Куняева, С.С. Куняева. — Архангельск: Северо-Западное книжное издательство, 1991. С 56
11. Голубков М.М. Мешок алмазов. Алексей Ганин и книга о нем // Историк и художник. —2008. — № 3. С. 53
12. Есенин С.А. Собр. соч. В 6 т. Т. 6. — М.: Художественная литература, 1980. С. 212
13. Блок А.А. Интеллигенция и революция // Блок А.А. О назначении поэта: сб. статей. — М.: Советская Россия, 1971. С.11
14. Солнцева Н.М. Китежский павлин. — М.: Скифы, 1992. С. 225
15. Голубков М.М. Мешок алмазов. Алексей Ганин и книга о нем // Историк и художник. — 2008. — № 3. С.55
16. Куняев Ст. Пасынок России / вступит. ст. к публ.: Протокол допроса гражданина Ганина Алексея Алексеевича // Наш современник. — 1992. — № 4. С.159
17. Протокол допроса гражданина Ганина Алексея Алексеевича // Наш современник. — 1992. — № 4. С. 168