Февральская революция не обрушилась внезапно, более того, это событие казалось некоторым современникам долгожданным. И речь идёт отнюдь не только о интеллигенции, старавшейся приблизить радикальные перемены. Общество уже почти три года находилось в мобилизованном состоянии. Первая мировая война (тогда именуемая второй Отечественной) стала тяжелейшим испытанием, а отнюдь не победоносным походом русской армии, как обещала пропаганда. Патриотический энтузиазм угасал. Ощущение разочарования становилось массовым. Внутренние социальные противоречия переходили в стадию неразрешимых. Старое сословное общество летело в тартарары.

Каким было общество на изломе? В чём выражались пресловутые предпосылки революции? Что было в центре внимания разных групп горожан? В какой атмосфере развернулись события, вошедшие в историю как Февральская революция? Постараемся тезисно ответить на эти вопросы.

Война как рутина

К февралю 1917 года Брусиловский прорыв, последний крупный наступательный всплеск старой русской армии, был позабыт. Войска к началу революции находилась в состоянии, близком к плачевному. Но фронт держался без существенных изменений – войска, измотанные годами сражений, вели позиционные бои. Однако же пресса, как и прежде, продолжала рапортовать о неминуемой победе. Газетные эксперты утверждали, что война обязательно завершится в 1917 году. Но в виде обоснования подавалась не доблесть русской армии, а преподносились внутренние социальные проблемы в Австро-Венгрии и Германии, которые сильно преувеличивались. Но уровень доверия к прессе падал, читатели к информации о боевых действиях начали относиться скептически. Война превратилась в волокиту.

Московский приказчик Никита Окунев, тщательно фиксировавший всё, что вокруг него происходило, пишет с негодованием.

Брусилов на встрече Нового года в своем Штабе сказал большую речь, ну конечно этакую бравурную. Беру из нее несколько строчек: «Я лично, как по имеющимся в моем распоряжении сведениям, так и по глубокой моей вере, вполне убежден, как вот в том, что я жив и стою здесь, пред вами, что в этом году враг будет наконец окончательно разбит.»

Пуришкевич тоже говорил, что в августе 1916 года триумфально войдет в Варшаву. Да мало ли, кто что говорил, говорит и будет говорить. Плюнуть нужно на всякие разговоры и ждать, когда заговорит Сам Бог. Идет уже к тому — в народе глухой пока ропот, скоро он заговорит вслух, а «глас народа — глас Божий».

В Петрограде настроения были ещё более депрессивными. Минский губернатор кн. В.А. Друцкой-Соколинский, побывавший в командировке в Петрограде в конце 1916 года, вспоминал о своих впечатлениях1)Цитата по монографии Гайда Ф.А. Власть и общественность в России: диалог о пути политического развития (1910 — 1917). М., 2016.

К концу первого дня из всего мною виденного и слышанного вырисовывалась картина такого безысходного трагизма, от которой я буквально впал в отчаянье. Впервые я ощутил возможность катастрофы. Войной в Петрограде буквально никто не интересовался. Все были утомлены сверх меры, все обмякли, и всё это на почве экономических затруднений и продовольственных лишений.   

Ситуация к 1917 году только ухудшилась. Французский посланник в России Морис Палеолог, автор одного из самых ценных дневников эпохи, отметил 1 января по европейскому стилю: «Я констатирую везде беспокойство и уныние; войной больше не интересуются, в победу больше не верят, с покорностью ждут самых ужасных событий».

Началась очередная волна мобилизации. Армия готовилась к весеннему наступлению, на которое возлагались большие надежды. Артём Весёлый, автор романа «Россия, кровью умытая», вот так описывает зимнюю мобилизацию 1916/1917 годов:

Приказы о мобилизациях расклеивались по заборам; в деревнях – оглашались по церквам и на базарных площадях.

Шли люди тяжелого труда и мелкая чиновная братия, земские врачи и учителя народных школ; шли прапора ускоренных выпусков и недоучившиеся студенты, дети полей и городских окраин; шли ремесленники и мастера, приказчики модных магазинов и головорезы с большой дороги; шли бородачи – отцы семейств; шли юноши – прямо со школьных скамей; шли здоровые, сильные, горластые; калеки возвращались на фронт, жениха война вырывала из объятий невесты, брата разлучала с братом, у матери отнимала сына, у жены – мужа, у детей – отца и кормильца.

Зимой 1917 года по всей России уже стали призывать молодых людей 1898 года.

Военный историк Керсоновский даёт нелестные оценки последнему императорскому призыву:

Образованные зимой 1916/17 годов низкокачественные дивизии 4-й очереди были мёртворождёнными. Протекай кампания 1917 года в нормальных условиях, они всё равно ничем бы себя не проявили. Противоестественной системе формирования дивизий 4-й очереди соответствовала хаотическая система наименований полков.

Действительно, в этом нет ничего удивительного: в армию призывали либо совсем молодых людей, либо тех, кому удалось уклониться от службы в предыдущие годы войны. На этих людей сложно было рассчитывать как на творцов победы.

Если в начале Первой мировой войны можно было вести речь о единении, то к 1917 году возникло острое противоречие между фронтом и тылом. Безусловно, каждая семья ждала писем с фронта. Повсеместно ощущалось падение уровня жизни. Образовывались «хвосты» (слово принадлежит именно предреволюционной эпохе). Однако же общество больше не готово было мириться с лишениями. Война, не обещавшая скорой победы, прекратила быть извинительным обстоятельством. Тем более, на социальных невзгодах открыто наживались спекулянты, прозванные «коршунами».

Последний кутёж империи

Новогодние праздники, а впоследствии Масленица, отмечались истерично, кутёжно. Современник охарактеризовал празднование Нового года «проявлением вакханалии разгула».  Сцена из сериала «Хождение по мукам», в которой офицер саблей открывает бутылки шампанского на Новый год, иллюстрирует общественные настроения зимы 1917 года. Определённо, предыдущие праздники военного времени отмечались скромнее, под стать обстановке.

Фельетонист Скиталец «Газеты-Копейка» следующим образом описывает празднование Нового года в Москве:

По подсчётам газет, москвичи в одних только ресторанах, театрах и кабаках истратили на встречу Нового года более 600 тысяч рублей: вдвое большую сумму, конечно, надо положить на издержки для домашней встречи. Итого, — в один присест для условного праздника выброшено на яства, пития и разгул почти 2 миллиона рублей. Рассказывают, что на святках Москва прямо бесновалась, по улицам толпами сновали ряженые – и не то, чтобы «из простых» — в вывороченном тулупе и с привязанной бородой, а из так называемой «хорошей публики». Царило какое-то новое небывалое карнавальное веселье, явно занесённое беженцами.

Вторит Скитальцу и вышеупомянутый скрупулёзный летописец московского быта Окунев, акцентируя внимание на дороговизне:

Вот что делалось в Москве на Новый год: в ресторанах нарасхват требовали вина и водок, платя за них от 50 до 100 р. за бутылку. Один популярный «веселый уголок» торговал в новогоднюю ночь на 38.000 р. Платили в ресторанах за кусок мяса филея на пять персон 80 р., за стерлядь на 8 чел. – 180 р. Извозчикам лихачам платили за поездку «за город», то есть в «Яр» или в «Стрельню», одиночным от 50 до 75 р., парным от 100 до 150 р. В общем, газеты считают, что на встречу Нового года москвичи истратили по ресторанам не менее 1 млн. р.

Наступившие будни не умерили пыл выпивающих горожан. Совершенно определённо сухой закон, введённый царским правительством в 1914 году, не действовал. Как известно, если есть спрос, то появится и предложение. Горожане пили либо «политуру» в чистом виде или же «ханжу». Эти напитки добывали у самопальных производителей. Распространяли суррогатный алкоголь от мала до велика. Были случаи, когда продавали алкоголь дети. Если не прибегать к услугам торговцев этими сомнительными напитками, горожане могли заказать рецепт у врача, чтобы приобрести спирт в аптеке. Этой лазейкой активно пользовались выпивохи. За месяц с 25 сентября по 25 октября 1916 года врачи выписали 24 200 рецептов на 703 ведра спирта или же 8 646,19 литра (одно ведро – 12,299 литра прим. автора). Для почтенной публики, предпочитающей ходить по ресторанам, алкоголь маскировали в чайниках и кофейниках. Но в некоторых местах пренебрегали и подобной предосторожностью.

После Масленицы, которая обошлась без блинов, пресса заявляла о рекордных объёмах потребления суррогатного алкоголя. Обыватели зимы 1917 года предпочитали всячески забываться.

Были и другие способы побега от реальности. Принято ассоциировать 1917 год с кокаином. Но это был не единственный наркотик, распространённый перед революцией. Наркотики настолько сильно вошли в повседневность Петрограда Первой мировой войны, что карикатура с изображением «продавцов опиума, морфия и других наркотиков» вошла в число зарисовок «Петрограда военного времени». Публикации о торговцах наркотиках появлялись в периодической печати и в новостном формате.

Об употреблении морфия рассказывал митрополит Феофан, процитированный Морисом Палеологом.  Причём митрополит говорил про провинциальную Вятку.

Многие врачи и аптекари приобрели привычку впрыскивать себе морфий; через них употребление этого лекарства распространилось среди офицеров, чиновников, инженеров, студентов. Вскоре и больничные служители последовали этому примеру. Это было гораздо опаснее, потому что они начали морфий продавать; все знали в Вятке кабаки, в которых производилась торговля морфием. У полиции были основательные причины для того, чтобы закрывать на это глаза.

Кокаин стремительно демократизировался. К моменту начала Первой мировой войны в основном кокаин употребляли представители богемы. Знаменитый автор и исполнитель романсов Александр Вертинский, написавший песню «Кокаинеточка», называл кокаин проклятием своей молодости. Из богемных кругов кокаин попал в армию. В массовое сознание вошёл образ накокаиненного матроса. Во многих литературных произведениях о революции и гражданской войне присутствуют персонажи, нюхающие кокаин. Также нельзя не отметить произведение «Роман с кокаином», действо которого происходит как раз в описываемое время. Употребление наркотиков было знаком эпохи.

Главные внутренние враги – мародёры и спекулянты

К моменту февраля 1917 года главными внутренними врагами в информационном пространстве в противовес «шпионам» и «немецким агентам» стали «спекулянты» и «мародёры». «Мародёрами» именовали, в первую очередь, людей, обогатившихся во время войны законным или незаконным способом, а также тех, кто совершил социально неприемлемые действия. Подпадали под одну категорию и производители некачественного хлеба, и дерущие втридорога извозчики, и торговцы политурой, и даже вполне респектабельные коммерсанты, выполняющие государственные заказы.  Появился даже глагол «мародёрствовать», который вовсе не был связан с полем брани. В конце февраля даже происходили случаи, когда «мародёров» отлучали от церкви.

Состояния, сколоченные во время войны, считались достойными порицания. Социальному конфликту способствовали и сами «новые богачи», которые вели себя развязно и швырялись деньгами, словно ощущая зыбкость своего положения. Страну захватила эпидемия роскоши. Власти даже предпринимали определенные шаги по противодействию вызывающему образу жизни.

Вот что писал постоянный публицист «Газеты-Копейка» Скиталец про детей «спекулянтов»:

Никогда молодежь не наряжалась так, как теперь. Считалось, что бриллианты не подобает носить незамужним девушкам, а теперь сплошь да рядом их видите уже на шестнадцатилетних подростках. Юноши не уступают своим сёстрам – и так щеголяют теперь, когда всё стоит в пять раз дороже, как не щеголяли прежде. В клубах полно – полно самой зелёной молодёжи и эта человеческая поросль швыряет на карту такие куши, о которых прежде понятия не имели крупные игроки. Эта человеческая поросль «без тоски, без думы роковой» тянет от отцов-спекулянтов  неправедные деньги и в них, в этих деньгах, видит высший закон и оправдание всего. Впрочем, есть немало спекулянтов и среди самой молодёжи, которая интересуется гешефтами не хуже закалённых в битвах рубля отцов.

Воинственная риторика по отношению к «спекулянтам» и «мародёрам» сыграла свою роль и в формировании враждебного отношения к «капиталистам» и «буржуям». Но степень общественного возмущения, представляется, была такова, что пресса не могла эту тему игнорировать.

Кризис повседневности

Постепенное падение уровня жизни замечается не так остро как резкий обвал. Но именно такой обвал произошёл в важнейших социальных сферах.

Продовольственный кризис достиг своего пика. Петроград был на пороге введения карточной системы. Вводились ограничения на производство мучных изделий, а затем и белого хлеба. Мясо почти исчезло из продажи. Хлеб сильно потерял в качестве. Вот так ярко описывается продовольственный вопрос в «Хождении по мукам».

В особенности злы были все на то, что в городских пекарнях в хлеб начали примешивать труху, и на то, что на рынках по нескольку дней иногда не бывало мяса, а бывало — так вонючее; картошку привозили мерзлую, сахар — с грязью, и к тому же — продукты все вздорожали, а лавочники, скоробогачи и спекулянты, нажившиеся на поставках, платили в это время по пятьдесят рублей за коробку конфет, по сотне за бутылку шампанского и слышать не хотели замиряться с немцем.

Менялось социальное окружение. Первая мировая война была временем миграции. В городское население вливались огромные массы беженцев. Это были не только жители Российской империи, но и иностранцы – прежде всего, румыны. С фронта проникали и дезертиры. В провинции, в небольших населенных пунктах появлялись военнопленные из Германии и Австро-Венгрии. Причём порой крестьяне считали, что их заменят немецкими поселенцами из числа пленных. Усиливалась и трудовая миграции из деревень в города.

При этом перемещения зимой 1917 году были ещё более затруднительны, чем в предыдущее военное время: железнодорожное сообщение между городами прерывалось, приоритет отдавался военным поездам. Это касалось не только пассажирских поездов, но и транспортных, обеспечивающих снабжение. Наблюдались проблемы и с городским транспортом.

Отмечался в сравнении с предыдущими военными годами рост преступности. В связи с войной в города хлынуло оружие. Пользуясь обстоятельствами, орудовали и устоявшиеся до Первой мировой банды, и стремительно деградирующие дезертиры. Участились случаи детской преступности. Оформилась такая городская аномалия как беспризорничество.

Городское пространство стало неуютным и даже опасным для населения. Горожане испытывали всевозможные лишения, связанные с войной, которые к февралю 1917 года достигли своего пика.

Утрата легитимности

Политическая система Российской империи основывалась на заговоре третьего июня 1907 года, который свёл к нулю демократические достижения Первой русской революции. Изменения коснулись в первую очередь избирательного законодательства – III и IV созывы Государственной думы имели куриальную систему, а выборы были многоступенчатыми. Фактически избирательным правом обладали лишь 13% населения. При этом они относились к той или иной курии исходя из имущественного ценза. Представители различных курий имели разный вес своего голоса. Один голос рабочего весил в три раза меньше, чем голос крестьянина, в 20 с лишним раз меньше, чем голос буржуа, в 45 раз меньше, чем голос помещика. Сложно говорить о IV Государственной думе как о подлинном представительном государственном органе.

Власть в полной степени не могла опереться даже на «цензовые круги», представителей курий «землевладельцев» и городских собственников, сословную элиту России. Стремление изменить российскую политическую систему прослеживалось и в этих социальных группах. Речь идёт о противопоставлении непосредственно власти и общественности, которая не имела действенных рычагов на управление страной. Государственная воля концентрировалась в фигуре Императора Всероссийского.

Проходил процесс десакрализации образа Николая II в массовом сознании. Правление, начавшееся с трагедии на Ходынке, включало в себя по сути проигранную Русско-японскую войну и Кровавое воскресенье, возможно, самую страшную социальную трагедию дореволюционной эпохи. Николай II явно проигрывал своим великим предшественникам. Даже убеждённые монархисты называли Николая II «невзрачным» царём, соглашаясь, что его личность не соответствует уготованной роли2)Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010.

Казалось бы, в годы Великой войны общество должно сплотиться вокруг фигуры императора. Но этого не произошло. Назначенный сразу после начала войны Верховным Главнокомандующим великий князь Николай Николаевич обладал огромной популярностью, несмотря на то, что его сложно было назвать выдающемся полководцем. Показательно, что Николай Николаевич формально пробудет несколько дней главнокомандующим русской армии после победы Февраля. Визуально статный, высокий и седоволосый Николай Николаевич смотрелся как более солидный, чем Николай II, государственный деятель. Но после ряда военных поражений 1915 года Николай II сменил своего дядю в качестве главнокомандующего. Он должен был получить лавры победителя, но ход войны пошёл по иному сценарию.

Семейная жизнь монарха, о которой шушукались в прежние годы в придворных кругах, стала достоянием масс. Тому причиной послужил обладавший незаурядной харизмой крестьянин Григорий Распутин, получивший репутацию «старца». Привлечение различных юродивых и мистицизм были характерны для высших аристократических слоёв. Распутин, оказавшейся в окружении царской семьи в 1907 году, был не единственным «старцем», но точно стал наиболее ярким. Внушив  императрице мысль о своей незаменимости, Распутин добился и придворного, и даже политического влияния. Факт того, что диковатый тамбовский мужик заправляет в императорском доме, вызывал возмущение и в столичном обществе, и в народе. Если в дворянских гостиных пересказывали слова, произнесённые Николаем II в разговоре со Столыпиным «пусть будет лучше десять Распутиных, чем одна истерика императрицы», то в народной среде вовсю злословили «Царь-батюшка с Егорием, а царица-матушка с Григорием». Во время войны слухи о Распутине активно раздувались пропагандой – к 1916 году он превратился в самую ненавидимую фигуру страны. Парадоксально, но реакция на убийство «друга семьи» императора, совершенное при участии великого князя Дмитрия Павловича в самом конце 1916 года, считается последним верноподданническим порывом в истории империи.

Депутат правого фланга, видный националист Василий Шульгин, находившейся в те дни в «первопрестольной», отмечал следующее:

Когда известие о происшедшем дошло до Москвы (это было вечером) и проникло в театры, публика потребовала исполнения гимна.

И раздалось, может быть, в последний раз в Москве:

Боже, Царя храни…

В условиях Первой мировой войны и «распутинщины», Дума пыталась противостоять императорской политике, которая не отражала даже интересы высших слоёв общества. Ещё летом 1915 года был создан Прогрессивный блок, объединявший большинство Думы (236 из 442 депутатов) во главе с лидером кадетов Павлом Милюковым. Политическая программа блока была достаточно умеренной.  Деятельность «прогрессистов», прежде всего, сводилась к тому, чтобы влиять на неподотчётное Думе правительство, а в идеале добиться создания «правительства доверия», которое было бы «ответственным» по отношению к Думе. Наметилось противостояние между Государственной Думой и высшей властью. Усилила противоречия знаменитая речь Милюкова «Глупость или предательство», от которой некоторые исследователи ведут отчёт начала Русской революции. В ноябре Государственная Дума была отправлена на каникулы, которые завершились 14 февраля 1917 года.  Всю зиму циркулировали слухи о том, что Дума будет распущена.

В обществе обсуждали и различные заговоры. Говорили о военных, масонах и даже «великокняжеском» заговоре.

Период, предшествующий Февральской революции, характеризуется и нестабильностью высшей власти. Министры и даже руководители правительства сменялись с такой регулярностью, что период 1915 – 1917 годов получил наименование «министерской чехарды». 27 декабря 1916 года четвертым председателем правительства за календарный год стал 66-летний князь Николай Голицын, государственный деятель, по свидетельству современников, не соответствующий занимаемой должности. «Министерская чехарда» стала поводом для шуток в обществе.

К февралю 1917 года «старый режим» оказался в глубоком политическом кризисе. У царя не было реальной общественной опоры. Черносотенные структуры, которые должны были осуществлять массовую поддержку, по сообщениям даже дореволюционной прессы, оказались дутыми организациями.

«Вот он и наступил, наконец, этот день»

Россия уже обладала революционным опытом. Пассионарные выходцы из различных социальных слоёв формировали контрэлиту. Историю революционного движения можно начинать с декабристов, но особенно сильно повлияли на становление движения народовольцы. Революционеров различных толков объединяла вера в социализм. Условно говоря, революционеров можно разделить на два типа – марксистов и народников. Первые опирались на научную методологию Маркса, ставили на первый план экономику и видели в качестве движущей силы революции «рабочий класс». Народники же были людьми более романтического склада, видели основу социализма в быте русской крестьянской общины и не столь много внимания уделяли статистическим выкладкам. Последние годы XIX века в среде активной студенческой молодёжи прошли в спорах между марксистами и народниками. По сути, на основе марксизма сформировалась РСДРП (большевики и меньшевики), а из традиций народничества вышла партия «эсеров».

В 1905 году грянула настоящая революция. Революционные действия проходили по всей стране. Во всероссийской стачке участвовали два миллиона человек, в Москве шли городские бои между рабочими и полицией, восставали матросы, по стране образовывались «народные республики» (удивительно, но Марковская республика просуществовала 231 день). Власти вынуждены были пойти на определённые уступки – по манифесту 17 октября 1905 года была учреждена Государственная Дума. Часть революционеров получила возможность легализоваться и представители некоторых революционных партий даже были избраны в Государственную Думу, а многие участники революции отправились в эмиграцию.

В 1907 году первая революция, как считается, была завершена третьеиюньским переворотом. Радикальная политическая активность утихла, но тем не менее стачки оставались заурядным явлением и способом борьбы рабочих за свои права. Но многие стачки проходили и с политическими требованиями.

Интересно, что в  первой половине 1914 года количество участников стачек с политическими требованиями превысило 1 миллион (больше только в революционном 1905 году). Стачечное движение резко пошло на спад после начала войны. Однако и в годы Первой мировой рабочие, особенно занятые на предприятиях, обслуживающих армию и флот, бастовали с экономическими требованиями. Политические демонстрации были редки.

Зимой 1917 года возобновились политические демонстрации. 9 января по случаю двенадцатой годовщины «Кровавого воскресенья» в Москве прошла демонстрация с лозунгами «Долой войну!», в петроградской стачке, по некоторым данным, участвовало до 145 тысяч человек, бастовали рабочие в Баку, Нижнем Новгороде, в Ростове-на-Дону, на Донбассе и в других регионах.  Всего в январе 1917 года в стачках участвовало 270 тысяч человек3)Ненароков А.П. 1917. Краткая история, документы, фотографии. М., 1988.

В феврале начали ожидать массовых выступлений рабочих по случаю открытия Государственной Думы после каникул. В газетах появлялись предостережения, адресованные рабочим, не участвовать в политических стачках. Атмосфера была напряжённой. С 10 февраля по всему Петрограду начались спонтанные забастовки, которые должны были достигнуть своего пика 14 февраля в день открытия Думы.

Вот что писала поэтесса Зинаида Гиппиус про 14 февраля:

Во вторник откроется Дума. Петербург полон самыми злыми (?) слухами. Да уж и не слухами только. Очень неопределенно говорят, что к 14-му, к открытию Думы будет приурочено выступление рабочих. Что они пойдут к Думе изъявлять поддержку ее требованиям… очевидно, оппозиционным, но каким? Требованиям ответственного министерства, что ли, или Милюковского — «доверия»? Слухи не определяют.

Мне это кажется не реальным. Ничего этого, думаю, не будет. Причин много, почему не будет, а главная причина (даже упраздняющая перечисление других) это — что рабо­чие думский блок поддерживать не будут.

Если это глупо, то в политической глупости этой по­винны не рабочие. Повинны «реальные» политики, сам дум­ский блок. Наши «парламентарии» не только не хотят никакой «поддержки» от рабочих, они ее боятся, как огня; самый слух об этом считают порочащим их «добрые имена». Кто-то где-то обмолвился, что в рабочих кругах опираются на какие-то слова или чуть ли не на письмо Милюкова. Боже, как он тщательно отбояривался, как внушительно заявлял протесты. Это было похоже не на одно отгораживание, а почти на «гонение» левых и низов.

Большинство социалистов не поддержало акцию 14 февраля. За проведение забастовок в поддержку деятельности Думы выступали только меньшевики-оборонцы. Но джин был выпущен из бутылки.

К 17 февраля начали бастовать рабочие Путиловского завода (22 февраля предприятие было закрыто). Путиловцы даже отправили делегацию к видному левому депутату Керенскому с наказом. Большевики начали выпускать листовки с призывами к открытой борьбе. Движение расширялось, всё больше и больше людей участвовало в демонстрациях. Начались разгромы булочных и мелких лавок. Современники характеризовали эти дни как беспорядки. То есть действия улицы не имели определённых целей, были импульсивными.

Вот что писал меньшевик Суханов в своих «Записках о революции».

В следующие дни, в среду и четверг 22—23 февраля, уже ясно определилось движение на улицах, выходящее из пределов обычных заводских митингов. А вместе с тем обнаружилась и слабость власти. Пресечь движение в корне — всем аппаратом, налаженным десятилетиями, — уже явно не удавалось. Город наполнялся слухами и ощущением беспорядков.

По размерам своим такие беспорядки происходили перед глазами современников уже многие десятки раз. И если что было характерно, то это именно нерешительность власти, которая явно запускала движение. Но были беспорядки — революции еще не было. Светлого конца еще не только не было видно, но ни одна из партий в это время и не брала на него курса, стараясь лишь использовать движение в агитационных целях.

Но датой начала февральской революции принято считать 23 февраля (8 марта по новому стилю). В левых кругах этот день отмечался как День работницы. Многие женщины присоединились к демонстрациям, в первую очередь, работницы-текстильщицы, которые отправились, по некоторым данным, к Таврическому дворцу, где располагалась Дума. 8 марта скорее удобная символическая дата для того, что хронологически обозначить начало революции. В действительности уже несколько дней к тому моменту Петроград находился в хаосе.

События, произошедшие с 23 февраля по 2 марта, описаны досканально. Нет необходимости их в очередной раз пересказывать (но у нас будет несколько материалов с интересных ракурсов, относящих к тем дням). Важнее акцентировать внимание на том, что Февральская революция была явлением закономерным. Вопрос сводился лишь к тому, когда произойдут революционные события. При этом не стоит делать акцент на партийной принадлежности инициаторов революции. Представляется, что истинные творцы февральской революции – это стихийные вожаки из числа рабочих и примкнувших к ним солдат. Их действия были обусловлены реакцией на сложившиеся невыносимые социальные условия, иначе движение не стало бы массовым. «Старый режим» был смещён, а в Феврале началось становление новой России.

Что читать по теме:

Гайда Ф.А. Власть и общественность в России: диалог о пути политического развития (1910 — 1917). М., 2016

Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010

Катков Г.М. Февральская революция.

Китанина Т.М. Война, хлеб, революция. Л., 1985

Мельгунов М.Н. Мартовские дни 1917 года.

Ненароков А.П. 1917. Краткая история, документы, фотографии. М., 1988

Суханов Н.Н. Записки о революции

Троцкий Л.Д. История русской революции.

Шляпников А.Г. Канун семнадцатого года

Автор статьи: 

Сергей Лунёв

   [ + ]

1. Цитата по монографии Гайда Ф.А. Власть и общественность в России: диалог о пути политического развития (1910 — 1917). М., 2016
2. Колоницкий Б. «Трагическая эротика»: образы императорской семьи в годы Первой мировой войны. М., 2010
3. Ненароков А.П. 1917. Краткая история, документы, фотографии. М., 1988