«Одно из зрелищ, которое произвело неизгладимое впечатление на членов миссий трех союзных стран со времени их прибытия в Россию, особенно во время их экскурсии в Москву, составляет необычайная активность транспортных средств в условиях снега. Всех привела в изумление та живописная картина, которая предстала перед их глазами и в городе, и в сельской местности. В западных странах снег никогда не лежит глубоко и долго и всегда служит препятствием для движения; он заваливает дороги и становится помехой для любого вида транспорта, часто он приводит к тому, что парализует экономическую активность. В России все наоборот. Весной таяние снега превращает равнины России в огромное болото, которое простирается от Черного до Балтийского моря».

Это написал в субботу, 17 февраля 1917 года, в своём дневнике посол Франции в России Морис Палеолог (посол использует Григорианский календарь, введённый в России декретом Совета народных комиссаров от 26 января 1918 года; по старому стилю посол сделал эту запись 4 февраля — 1917daily.ru). Революция, с первыми выстрелами которой встретила весну разбитая военным транспортным параличом Российская империя, кажется, тоже вязла на раскисших дорогах — поэтому до уездных и губернских городов из охваченной уличными боями столицы известия о ней зачастую шли неспешно, успевали остыть и превратиться в почти почти что будничные.

Невский проспект в первые дни революции. Рисунок Животинского. Из журнала «Огонёк».

Такими они стали, например, для рабочей и купеческой Коломны. Жизнь в городе сильно изменилась за военные годы. Машиностроительный завод под руководством «русского Форда» Алексея Мещерского слился в гигантский трест с Сормовским заводом, и Коломна стала одним из важнейших центров военной промышленности. Рабочие завода получали бронь от отправки на фронт, но война затягивалась; дошло до того, что многочисленные городские купцы стали за взятки устраивать сыновей рабочими, чтобы уберечь их от окопов. Цены на продовольствие поднялись, и его стало не хватать. При этом на станции зачастую скапливались вагоны с доставленным «на предъявителя» провиантом: городские купцы старались дождаться скачка цен, не выкидывая товар на прилавок до последнего. Вместе с введенной в 1916 году карточной системой появился и чёрный рынок. В бедственном положении оказались даже солдаты расквартированных в городе запасных полков, которые были вынуждены искать работу в городе, торговать и даже заниматься попрошайничеством.

Коломна до революции

Но главным свидетельством происходящих событий во многих городах — в том числе и в Коломне — стало то, что в город перестала приходить пресса. Запись неизвестного петроградского гимназиста в дневнике от 7 марта 1917 года (20 марта по новому стилю) начинается главной новостью дня после двух недель боёв в городе снова стали выходить газеты! В столице революция нарушила движение трамваев: участники беспорядков их переворачивали. «23 февраля, четверг. Утром тетя поехала в Парголово, но вернулась ни с чем, не доехав, даже до Финляндского вокзала. Трамваи не доходили до самого вокзала, а недалеко за Литейным мостом около рельс лежал перевернутый вагон… Слыхал, что на Выборгской стороне забастовавшие рабочие с помощью баб перевернули трамвай, один трамвай зажгли и вообще останавливали трамваи», пишет тот же гимназист в самом начале революционных событий.

В марте жизнь горожан, хотя и вставшая вместе с трамваями на привычные рельсы, начала стремительно меняться.

Революция в Москве. Демонстрация солдат и граждан у Кремля. Из журнала «Лукоморье».

На войну Российская империя потратила астрономическую сумму в 39 миллиардов рублей, которые пыталась покрыть налогами и оборонным займом у населения. Военный бюджет увеличился с 1914 года почти в четыре раза: с 4,86 миллиардов до 18,1 миллиарда. При этом бюджетный дефицит составил к 1917 году 49 миллиардов, а каждый день войны стоил 50 миллионов рублей. Денежная эмиссия была неизбежна и неудержима: количество бумажных денег в обращении увеличилось к 1917 году в шесть раз по сравнению с довоенным временем, а золотой десятирублёвик, или империал, стоил 16-17 бумажных рублей уже в 1915 году. Сократились экспорт и импорт, из-за вступления в войну Османской империи Россия оказалась отрезана от Дарданелл, и международная торговля стала осуществляться фактически только через Владивосток и Архангельск. Всё это требовало государственного вмешательства, и в 1915 году проблемные отрасли экономики – оборона, перевозки, продовольствие и горючее – были отданы под руководство Особых совещаний распределявших дефицитные ресурсы. Уже в августе 1914 года было введено «таксирование» – установление цен органами власти на местах. В феврале 1915 местные власти получили право реквизировать продукты для армии по цене на 15% ниже рыночной и запрещать вывоз сельхозпродукции за пределы губерний, а в 1916 году были опубликованы «твёрдые» цены на продовольствие – реальные цены на черном рынке при этом, конечно же, выросли. В 1913 и1916 годах были высокие урожаи зерна, однако его сложно было доставить в города из-за критического состояния железнодорожного транспорта. Уже в начале 1916 года была введена карточная система — местные власти в губерниях ограничили продажу сахара 4-мя фунтами (1,64 кг) в месяц, однако это принесло не смягчение дефицита, а огромные очереди, порождавшие недовольство граждан.

Толпа перед магазином с обувью. Москва. Весна 1917 года. Из журнала «Искры».

Все эти меры стали причиной закончившихся революцией выступлений, но у решившего продолжать войну Временного правительства не было другого выхода, кроме как продолжать в том же духе. Уже в марте 1917 года оно ввело государственную монополию на торговлю хлебом, и имевшееся у крестьян зерно было взято на учёт; однако запасы укрывались от учёта в ожидании роста цен осенью. Это и произошло: в августе цены на хлеб, и без того высокие, взлетели вдвое. 29 апреля (11 мая) правительство ввело систему карточек на зерно во всех городах. «Хлебармия снабжения» из горожан и армейских частей, которые направлялись на уборку урожая в деревни, ситуацию не спасла. Кроме того, летом были введены твёрдые цены на уголь, нефть, лён, кожу, махорку, соль, масло и яйца, а вывоз продовольствия за пределы губерний был запрещён в конце весны – из-за этого оказалось парализовано ремесленничество, и с рынка стали исчезать самые основные товары: одежда и обувь, мыло, чай, дефицитом стала даже бумага для типографий.

Вслед за хлебным голодом разразился папиросный. Газеты в конце апреля-начале мая писали о тотальном дефиците и росте цен: о том, что в Москве пьют технический твёрдый спирт («Ведомости комиссариата московского градоначальства»), что кофе стоит от 80 до 100 рублей за пуд (16 кг), какао в бобах – до 70, а какао-масло – до 150 («Коммерсант»), что хлебный паёк в Петрограде сократится до 3/4 фунта на человека в день и хлеба в городе только на 4 дня («Раннее утро»). Не способствовали улучшению ситуации и продолжающиеся социальные протесты: в Петрограде забастовку устроили даже банщики, требовавшие отмены 12-часового рабочего дня, возвращения на службу уволенных за вступление в профсоюз товарищей и прозрачных условий оплаты труда. В Москве же на Иноверческом кладбище на Введенских горах 26 мая забастовали могильщики, требовавшие – а это была уже вторая их забастовка – увольнения прослужившего тридцать лет табличника. Забастовка продолжалась несколько дней и за это время на кладбище скопились десятки гробов.

О нерешённости транспортной проблемы в Петрограде. Из журнала «Пугач».

Продолжавшее печатать бумажные деньги Временное правительство успело за несколько месяцев своего существования выпустить не обеспеченных ничем «керенок» – казначейчких билетов – больше, чем царское с начала войны. К концу его существования один бумажный рубль стоил шесть довоенных копеек. Твёрдые государственные цены, необеспеченные деньги и инфляция, остановить которую не удалось, привели к формированию огромного черного рынка, на котором цены по сравнению с довоенными стали в 16 раз больше на хлеб, в 27 раз на сахар и в 20 раз – на картофель.

Без газет главным источником информации о том, что происходит в революционной столице и стране, стали быстро распространявшиеся слухи. Из-за общего недоверия власти они и в последние предреволюционные годы были для многих основным источником информации, и в начале 1917 года именно слухи о надвигающемся голоде в Петрограде стали причиной переросших в революцию беспорядков, вызвав ажиотажный спрос на хлеб. «Распространившиеся в Петрограде слухи о предстоящем, якобы, ограничении суточного отпуска выпекаемого хлеба взрослым по фунту, малолетним в половинном размере вызвали усиленную закупку публикой хлеба, очевидно в запас, почему части населения хлеба не хватило», — телеграфировал в Ставку 23 февраля (8 марта по новому стилю) министр внутренних дел Александр Протопопов, объясняя причину развернувшихся в столице событий.

Революция породила новые страхи. В первые месяцы после неё, когда ожидалась реакция, жители Петрограда и Кронштадта выискивали на чердаках и крышах домов спрятанные там пулемёты и тайники с патронами. С крыш по толпам людей в столице действительно велась стрельба, а в Кронштадте восставшие матросы, по воспоминаниям бывшего тогда слушателем гардемаринских курсов Федора Раскольникова, обстреливали занявших оборонус пулемётами в доме Голубева городовых из шестидюймовки (скорее всего, это было морское 152-мм орудие Канэ). Розыск переодетых жандармов и «тайников» на крышах стал настоящей манией. Дула пулемётов 27 февраля (12 марта по новому стилю — 1917daily.ru) толпа разглядела под крышей Мариинского театра, и немедленно попыталась взять его штурмом, только чтобы убедиться, что никаких пулемётов на крыше нет — за них приняли вентиляционные трубы. Сразу после революции на дверях домов в Петрограде стали появляться нарисованные мелом белые кресты — секретарь организованной в апреле городской милиции Кельсон считал, что их рисуют на квартирах евреев готовящие погром черносотенцы, а офицеры опасались, что это их жилища «метят» замыслившие расправу солдаты. Кресты молва приписала некой тайной организации готовящих реванш монархистов, однако его так и не состоялось. Ещё одной городской легендой весны 1917 года стал зловещий «чёрный автомобиль», из которого стреляли в прохожих — слухи о них докатились до Москвы. Одним из печальных итогов революции стал резкий — в десятки раз, до пятидесяти человек в неделю — рост количества поступающих в клиники Петрограда душевнобольных. Председатель Общества психиатров П.Я. Розенбах назвал это на страницах «Биржевых ведомостей» революционным психозом.

Черный автомобиль, из которого якобы стреляли по милиции. Рисунок Животинского. «Огонёк».

Cлухам жадно внимали не только на улицах. Раскольников писал в воспоминаниях о своей встрече с Буниным на квартире Максима Горького:

«В комнату, где я ожидал конца достаточно нудного заседания, быстрой походкой вошел известный беллетрист И. Бунин, сейчас обретающийся в бегах. Узнав, что я приехал из Кронштадта, Бунин буквально засыпал меня целой кучей обывательских вопросов: «Правда ли, что в Кронштадте анархия? Правда ли, что там творятся невообразимые ужасы? Правда ли, что матросы на улицах Кронштадта убивают каждого попавшегося офицера?» Тоном, не допускающим никаких возражений, я опроверг все эти буржуазные наветы. Бунин, сидя на оттоманке с поджатыми ногами, с огромным интересом выслушал мои спокойные объяснения и вперил в меня свои острые глаза. Офицерская форма, по-видимому, внушала ему доверие, и он не сделал никаких возражений… За столом Бунин, обращаясь к Горькому, сказал ему: «А знаете, Алексей Максимыч, ведь слухи о кронштадтских ужасах сильно преувеличены. Вот послушайте-ка, что говорят очевидцы». И я был вынужден снова повторить рассказ о кронштадтском благополучии».

3 (16) марта  Временное правительство в декларации о своём составе и намерениях заявило о намерении отменить сословные, вероисповедальные и национальные ограничения, провозгласило полную амнистию по политическим и религиозным делам и ввело свободу печати. Подпольные газеты, в первую очередь большевистские, получили возможность выходить легально — и у них не было недостатка в авторах. Уже знакомый нам Раскольников в марте 1917 года начал редактировать кронштадтский «Голос правды» — орган городского комитета РСДРП. «Рукописи поступали в огромном количестве. Революция пробудила среди рабочих, матросов и солдат совершенно исключительный интерес к литературе. Особенно много статей, корреспонденции и мелких заметок приносили матросы. Они постоянно толпились в кабинете, требуя, чтобы я прочел рукописи в их присутствии и тут же дал им свой отзыв», писал он о своей работе. Матросов больше всего волновали, по его словам, бытовые вопросы флотской жизни, о которых в газету поступало множество статей, но некоторые требовали отменить на флоте как символ царистских издевательств Андреевский флаг, ордена и чины. Рабочие, солдаты и матросы, по его словам, составляли подавляющее большинство авторов газеты — интеллигенция в ней, за исключением редакции, практически не участвовала.

«Само собой понятно, что из основной реформы должны вытекать давно жданные свободомыслящими людьми гражданский брак и гражданские похороны. […] Хоронить наших покойников мы также можем гражданским порядком на любом из кладбищ без участия духовенства», писал в марте 1917 года в газете «Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» революционер Владимир Бонч-Бруевич. Если вернувшиеся на маршруты трамваи и начавшие снова выходить газеты были знаком окончания революции, то знаком её победы стали пышные похороны её жертв и героев. О месте их погребения спорили Керенский и Максим Горький: первый предлагал Дворцовую площадь, второй настаивал на площади Казанского собора. Раскольников описывает свой визит к писателю в это время: «Когда я пришел, Горький был занят на заседании, происходившем у него на квартире. Меня провели в небольшую гостиную и попросили подождать. Дверь в соседнюю комнату была открыта, и оттуда доносились обрывки чьей-то речи. Я понял, что обсуждается вопрос о сооружении музея-памятника борцам революции. Речь произносила Е. Брешко-Брешковская. Дрожащим, старческим голосом она говорила: «Этот памятник борцам революции должен быть храмом. Он должен быть построен в центре русской земли, на перекрестках всех дорог, так, чтобы крестьянин с котомкой и усталый путник могли зайти туда и, отдыхая от трудностей пути, ознакомиться с прошлым своего народа». Однако проекты мемориала погибшим на Марсовом поле, представленные архитекторами Фоминым и Рудневым, произвели впечатление на петроградский Совет рабочих депутатов, и погибшие были захоронены именно там. По сей день сооружённый к 1919 году памятник остаётся одним из напоминаний о короткой — с 1914 по 1924 года — но насыщенной истории Петрограда.

Похороны жертв революции . Из журнала «Лукоморье».

Похороны жертв революции . Из журнала «Лукоморье».

Для городских властей, впрочем, революционные события объединили проблемы исторической памяти и замёрзших труб воедино. «Губернскому архитектору Никитину. Поручаю Вам безотлагательно снять находящегося на фронтоне здания Губернских Присутственных мест в г. Петрозаводске чугунного орла с эмблемами царской власти. Расходы будут оплачены Губернским Правлением», пишет в апреле губернский инженер Петрозаводска Александр Безпалычев, который работал в городе с 1911 года. В мае в городе политическая обстановка превратилась в санитарную: в городе вывозом нечистот занимались заключённые Петрозаводской тюрьмы, которые были выпущены на волне революционной эйфории ещё в марте.

Ослабленные общей разрухой военного времени, города России оказались бессильны не только перед коммунальными проблемами, но и перед эпидемиями (между 1917 и 1921 годом от тифа в России погибли около 3 миллионов человек), и перед стихийными бедствиями. К 1917 году только треть строений в России были электрифицированы: это были в основном заводские цеха, театры, музеи и магазины, паровые мельницы, кинотеатры. В Сибири, например, электрическое освещение появилось в конце XIX в.: первую электростанцию построил в 1885 году купец Гадалов. Первую частную электростанцию в Барнауле открыл купец Сухов в 1898 году. Поэтому большая часть российских горожан освещала свои жилища керосиновыми лампами, свечами и лучинами. 1 кВт в час стоил домовладельцам 30 копеек: столько же, сколько пять фунтов керосина, два фунта сальных свечей или фунт — стеариновых (свечи из воска были в основном предметом церковного обихода). Вместе с деревянной застройкой это делало города крайне уязвимыми для пожаров. В 1879 году в Иркутске сгорело почти 4000 строений, в 1881 году от пожара сильно пострадал Красноярск. Однако один из самых разрушительных пожаров случился в Барнауле — тогда административном центре Алтайского округа Томской губернии — в мае 1917 года. 20 тысяч человек (почти половина горожан) остались без крыши над головой, а общий ущерб составил 30 миллионов рублей. До войны в 1910 году в городе было пожарное депо из 50 человек, в котором числилось 59 лошадей, 13 машин и 30 бочек. Однако недостаточно было и этого: по одной из версий, разрушительный пожар 2 (15) мая 1917 года, унесший жизни 34 человек, начался с того, что один из пожарных смолил у себя во дворе лодку. Преодоление последствий пожара легло на плечи новых властей, и затянулось на долгие годы.

Из журнала «Искры».

Хотя смерть в феврале и марте 1917 года и оперировала большими числами, к похоронам на Марсовом поле новая власть отнеслась исключительно серьёзно: специально организованная комиссия по похоронам жертв революции разработала особый церемониал похорон жертв революции и распространила среди горожан листовки с приглашениями. Первую траурную процессию новой России, сопровождавшуюся залпами пушек Петропавловской крепости, описал в телеграмме на родину всё тот же французский посол: «Сегодня большая церемония на Марсовом поле, где торжественно погребают жертвы революционных дней, «народных героев», «мучеников свободы». Длинный ров вырыт вдоль поперечной оси площади. В центре трибуна, задрапированная красным, служит эстрадой для правительства… Больше всего поражает меня, так это то, чего недостает церемонии: духовенства. Ни одного священника, ни одной иконы, ни одной молитвы, ни одного креста. Одна только песня: рабочая «Марсельеза». Именно по образу и подобию некрополя на Марсовом поле появился и некрополь в Кремлёвской стене. Сбросившая царскую власть страна начала активно изобретать собственную, безрелигиозную традицию, через считанные дни после революции.

Тем не менее, несмотря на революционные события, жизнь российских городов весной вернулась в целом в мирное русло. Всплеском популярности революционной темы быстро воспользовались кинематографисты. В Петрограде кинематографическое ателье Дранкова уже в мае снимает «Священника Георгия Гапона» – ленту о событиях 1905 года. Про упомянутую выше «Бабушку русской революции» Брешко-Брешковскую ателье Дранкова сняло одноимённую «драму-быль в четырёх частях с участием артисток государственных театров» в июле. Провинциям империи был близок другой аспект революционной темы. «Кишиневцы! Идите в «Ураниду» смотреть «Евреев» Чирикова (фильм снят по одноименной пьесе Е.Н. Чирикова — 1917daily.ru). Это здесь, у нас, в Кишиневе, создана колыбель этого ужаса. Здесь рождалось, культивировалось и крепло то беспредельное, умопомрачительное чувство вражды и ненависти, апофеозом которых были погромы», – писала газета «Свободная Бессарабия» о снятом в Москве в апреле фильме «В их крови мы неповинны» (известен также под названиями «Евреи» и «Невинно пролитая кровь»). Тогда же, в апреле, в Киеве была снята лента «Правда о деле Бейлиса» («Кровавый навет», «Процесс Бейлиса»). Актриса Вера Павлова вспоминала в 1946 году о том, как было поставлено киносъёмочное дело между революциями: «В 1917 году я снималась много в ателье Тимана и Рейнгардта у режиссеров В.К. Висковского и М.М. Бонч-Томашевского (режиссёр «Евреев» – 1917daily.ru). Это были культурные и способные режиссеры, но их метод работы часто сводил к нулю результаты их постановок: оба они обычно ставили одновременно в разных фирмах по 5—6 картин; поэтому какой-либо глубины и законченности в их постановках не могло быть». Духу времени следуют даже драмы: мартовский фильм «Княжна Лариса» акционерного общества Ханжонкова и компании о любви и несправедливом обвинении демонстрировался и под названием «Накануне революции».

К концу весны буря восстания несколько утихла. В стране установилось двоевластие Временного правительства и исполкома Петроградского совета (в Киеве к Временному правительству и Советам добавилась Центральная Рада). Война продолжалась, хотя Приказ №1 уже положил начало потере боеспособности фронта. И в обществе, и в армии ещё силён был революционный настрой и желание защищать свободное отечество от посягательств германских империалистов. Борис Пильняк писал из Коломны своим родителям об этом времени так: «В Коломне – тихо, покойно, и настроение – в смысле российских урядиц – бодрое. Выборы прошли. Большинство от с.-р., затем ка-де. Большевиков – всего два человечка. Эс.-эры – народ хороший у нас в Коломне; ни одного эксцесса не было, все в порядке. Полк – весь ушел воевать, с музыкой и с плакатом: «Далой германский мелитаризм, война до окончательнаго свержения германской монархии», – так-что «товарищей солдатов» нет, сейчас-же уменьшились разные подзаборные дебоши». Провальное июньское «наступление Керенского» вскоре рассеет этот оптимизм, приведёт к взлёту Корнилова, страху военной диктатуры и очередному витку коллапса империи.

Читайте также:

На изломе. Общественная атмосфера Февраля

А.Ф. Керенский — актёр на революционной сцене 

Источники:

  1. Соколова, Анна Дмитриевна. «Нельзя, нельзя новых людей хоронить по-старому!» Эволюция похоронного обряда в Советской России / «Отечественные записки» №5, 2013.
  2. Аксёнов, Владислав Бэнович. Повседневная жизнь Петрограда и Москвы в 1917 году. Диссертация на соискание ученой степени кандидата исторических наук. М.: 2002. – 231 с.
  3. Великий Кинемо: Каталог сохранившихся игровых фильмов России (1908—1919). Каталог. М.: Новое литературное обозрение, 2002. – 568 с.
  4. Гончаров, Юрий Михайлович. Быт горожан Сибири во второй половине XIX – начале XX в. Учебное пособие. Барнаул-Тобольск, 2008. — 179 с.
  5. Дневник гимназиста о событиях в Петрограде (23 февраля — 1 марта 1917 г.) // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII—XX вв.: Альманах. — М.: Студия ТРИТЭ: Рос. Архив, 1999. — С. 529—532. — [Т.] IX.
  6. Забастовка банщиков. О чем писали газеты в 1917 году / Коммерсант. Страна, май 2017.
  7. Ициксон, Елена Евгеньевна. 1917-й год и вся жизнь инженера Безпальчева / Интернет-журнал «Лицей», 12.10.2012.
  8. Палеолог Морис. Дневник посла. Издательство: И. В. Захаров. М.: 2003.
  9. Самохин, Юрий Михайлович. Экономическая история России: Учебное пособие. М.: ГУ ВШЭ, 2005. – 405 с.
  10. Скубневский, Валерий Анатольевич; Гончаров, Юрий Михайлович. Города Западной Сибири во второй половине XIX – начале ХХ в.: Население. Экономика. Застройка и благоустройство: [монография] / В. А. Скубневский, Ю. М. Гончаров. Барнаул : ИП Колмогоров И. А., 2014. — 252 с. : ил.
  11. Тимошина, Татьяна Михайловна. Экономическая история России: Учебное пособие / Под ред. Проф. М.Н. Чепурина. — 15-е изд., перераб. и доп. — М.: ЗАО Юстицинформ, 2009. — 424 с.
  12. Федор Раскольников о времени и о себе. Воспоминания. Письма. Документы / Сост.: И.П.Коссаковский. Л.: Лениздат,  1989. – 575 с. – (Голоса революции).
  13. Ярхо, Валерий Альбертович. Февраль 1917 года в Коломне / История. М.: Издательский дом «Первое сентября», №9(825), 2007.

Автор статьи:

Павел Скрыльников